<< Главная страница

4




Каша была с дымом, с горьковатым запахом костра, закопченного котелка, обыкновенная солдатская "кирзуха", необычайно вкусная каша. Они сидели на поваленном березовом стволе, обжигались мисками, дули на ложки, уписывали кашу пополам с дождем.
- Хлебца у нас нема, извиняйте, - сказал Макарыч.
Он сидел напротив, на полешке-кругляше, выложил на колени тяжелые руки, склонил по-птичьи голову набок, смотрел жалостливо. Что ему были подозрения комиссара или мрачный взгляд бравого Севки! Он был поваром - по профессии или по партизанской необходимости - и видел перед собой только голодных парней, здоровых ребят, которым не каша нужна, а добрый кус мяса и горбуха с маслом и солью, а ничего такого предложить не мог и мучился оттого.
Городской житель, привередливый гурман Димка в жизни не едал такой странной каши, отвернулся бы от нее в обычное время, брезгливо поморщился бы, а сейчас - ничего, ел - похваливал, поскреб алюминиевой ложкой по миске, спросил вежливо:
- Добавки не найдется?
- Как не найдется, - засуетился Макарыч, вскочил со своего полешка, отобрал миску, скрылся в землянке, вынес оттуда полную. - Кушайте на здоровьечко.
"Хорошо, что не завтракали, - подумал Димка, уплетая добавку, - хоть голодны по-настоящему..."
А что понарошку? Да все вокруг, считал Димка. И лес этот, и землянки - партизанские декорации, и толстый добряк Макарыч, и даже герой удалец Севка - все виделось элементами какой-то странной, но чертовски интересной игры. И бородач Старков - ждал Димка - сейчас выйдет из своей землянки, отклеит фальшивую бороду, улыбнется знакомо, скажет: "Как я вас разыграл? А вы поверили, остолопы".
Вот он и вправду вышел, не застегнув гимнастерку, лишь набросив на плечи короткую шинель, придерживал ее полы руками. Подошел к студентам. Олег встал, вслед за ним поднялись Раф с Димкой, стояли навытяжку, держали миски у пояса, как кивера гусары.
- Садитесь, - кивнул Старков. - Кто из вас в радио разбирается?
Это тоже было из области игры: вопрос Старкова, который мог с закрытыми глазами починить любой радиоприемник или магнитофон, даже в заводскую схему не заглядывал.
- Все, наверно, - пожал плечами Димка.
- Пойдем со мной. - Он повернулся и пошел к себе, не оборачиваясь, уверенный, что приказ будет выполнен, иначе и думать не стоит.
Димка быстро отдал Макарычу миску с недоеденной кашей, побежал за комиссаром, оглянулся на бегу. Олег смотрел ему вслед, сузил глаза щелками, сжал губы, будто напоминал: не подведи, Дмитрий, не сорвись. Жалел он сейчас, ох как жалел, что не может пойти вместе с Димкой, проконтролировать его действия, а еще лучше - заменить его. Нет, это выглядело бы слишком намеренным, и он остался сидеть на березке, неторопливо зачерпывал кашу, смаковал вроде, на комиссарскую землянку больше и не взглянул.
"Вот и отлично, - с каким-то злорадством подумал Димка. - Тоже командир нашелся. Все сам и сам. А мы - мальчики на подхвате. Фигушки вам..."
На столе рядом с коптилкой стояла маленькая походная радиостанция с гибкой коленчатой антенной, ротная рация, очень похожая на те, что Димка изучал в институтском кабинете радиодела. Только те были поновее, здорово модифицированные, но принцип-то, в общем, не изменился за три десятилетия. А в конструкции хорошему физику грешно не разобраться.
- Что стряслось? - спросил хороший физик Димка.
- Трещит, - как-то виновато сказал Старков, и опять Димка поймал себя на мысли, что притворяется он умело, правдиво, даже талантливо, но притворяется - он, Старков, для которого такую рацию починить ничего не стоит, раз плюнуть. Но нет, не притворялся комиссар: пока не умел он чинить рации. Все это придет потом, позже, а сейчас Димка знал в тысячу раз больше него.
- Ножичек дайте, - сказал он и тут же мысленно похвалил себя, что не отвертку попросил - ножичек. Действительно, откуда в лесу отвертке взяться? Да и забыл Димка, прочно забыл о ее существовании за полтора года войны, службы в пехоте, боев в партизанском отряде, где именно нож стал для него главным и порой единственным техническим инструментом.
Он взял протянутый Старковым складной нож, быстро отвернул заднюю крышку. Так и есть: примитив, ламповая схема на уровне средневековья. А пыли-то, пыли!
- Без пылесоса не обойтись, - машинально произнес он и ужаснулся, сообразив: Старков еще не мог знать, что такое пылесос. Или знал? Разве упомнишь, когда у нас появились всякие там "Ракеты" и "Вихри"... Поднял веки, внезапно отяжелевшие, глянул на комиссара, тот улыбался.
- Хорошая, должно быть, штука. Пы-ле-сос, - смакуя слово, по слогам произнес он. - Кончится война, наладим производство, будет тогда чем радиоприемники чистить.
Эта нехитрая шутка почему-то развеселила Димку, он засмеялся, уткнув нос в несвежие внутренности рации, подумал, что далеко еще, ох далеко юному комиссару Старкову до мудрого и остроумного профессора Старкова. Это поначалу он показался им взрослым и опытным. А на деле - мальчишка, который и видеть-то ничего не видел, и кругозор неширок, и знания небогаты. Все это придет, но потом, позже, и удивит он ученый мир своей теорией обратного времени, а пока до физического факультета - почти три года войны.
Димка копался в рации, изредка поглядывал на Старкова. Тот сидел на углу топчана, что-то писал в потрепанную тетрадь огрызком карандаша. Димка знал, что он пишет. Шеф как-то говорил им, что в годы войны самым близким собеседником для него был дневник. Начал он его вести как раз в отряде, таскал в вещмешке "сквозь боевые бури", как он сам выражался, прикрывая смущение высокопарной фразой. А чего смущаться? Был бы Димка поусидчивее, тоже вел бы дневник. Хотя о чем ему писать? Как сессию сдавал? Как в Карелию в турпоход ездил? Как жег спину на сочинском пляже? Скукота, обыденность! А по старковским запискам какой-нибудь историк вполне мог бы диссертацию сочинить. Олег вон предлагал шефу отнести дневники в журнал - в "Смену", или в "Юность", или в "Новый мир", а то в "Знамя". С руками оторвут. А шеф смеялся: рано, дескать, мемуары публиковать, еще пожить не успел, главного не сделал.
Димка не вытерпел, поднял голову:
- Дневник ведете?
- Вроде того. - Старков отложил блокнот, посмотрел удивленно. - Как ты догадался?
Догадался... Сказать бы ему, что не догадался вовсе, а знал точно. Как он на это среагирует? Нет, Димка, держи язык за зубами, бери пример с Олега, с великого конспиратора - под стать прославленному Штирлицу, не трепись попусту - не в университете сидишь. Это все-таки Старков, самый что ни на есть настоящий, и не делай скидок на его молодость, на неопытность в общении с изворотливыми студиозами семидесятых годов. Характер-то у него старковский. Честно говоря, не сахар - характерец, пальца в рот не клади.
- Глаз у вас был какой-то нездешний, - сказал Димка. - С таким глазом ни приказы, ни листовки не сочиняют. Вот письмо если? Письма еще такого глаза требуют...
Сказал он так в шутку, а Старков помрачнел, насупился:
- Некуда мне письма писать. Мать перед войной умерла, а отца я не помню.
И это знал Димка, рассказывал им Старков о своем детстве, о матери, не дожившей до июня сорок первого всего двух месяцев, об отце, убитом кулаками в суровые годы коллективизации. Знал, да не вспомнил, ляпнул бестактно. Правильно Раф говорит, что язык у Димки на полкорпуса любую мысль опережает.
- Извини, друг, - пробормотал Димка, даже не заметив, что обратился к Старкову на "ты". Как-то само собой вырвалось, но и выглядело это естественно, потому что война всегда нивелирует возраст. Да и чего здесь было нивелировать, если разница в годах между ними - года три всего, никакая это не разница, даже война тут ни при чем.
- Чего там... - протянул Старков и вдруг спросил: - Ты своих товарищей давно знаешь?
- Давно, - сказал Димка. - Учились вместе.
- И этого здорового? Как его?..
- Олег. С ним тоже с первого курса.
- А потом?
Правда кончилась. Начиналось зыбкое болото легенды.
- Что потом? Военкомат. Фронт. Окружение. Отряд. - Он повторял придуманные Олегом этапы из биографии, повторял с неохотой не потому, что боялся выдать себя незнанием, неточностью какой-нибудь, а потому, что не хотелось ему врать Старкову. Честно говоря, идея эксперимента была Димке не очень-то по душе. С какой радостью сейчас он рассказал бы комиссару об университете, о студенческих турнирах КВН, о Старкове бы рассказал - каким он станет через тридцать с лихом лет, о его теории, о председателе, который в одном "сегодня" увел отряд в неведомое Черноборье, а в другом - сидит в лесниковой избухе, мается, наверно, неизвестностью, клянет шефа почем зря: на кой черт отправил сосунков под фашистские пули.
А сосунки тоже маются от той же неизвестности, и, может быть, только супермен Олег ждет этих пуль, надеется, что удастся ему проявить себя в настоящем деле, в мужском занятии. А физика, видите ли, не настоящее дело. Там, видите ли, никакого риска не наблюдается. Так и шел бы в военное училище, куда-нибудь в десантники, рисковал бы себе на здоровье и отечеству на пользу. Хотя он и в физике умудрился найти самую рискованную тропку, помог ему Старков со своим генератором...
Димка поймал себя на том, что не совмещает он в собственном представлении Старкова-партизана и Старкова-ученого. Не может он себе представить, что это есть один и тот же человек. И не хочет представить. Воображения не хватает, сказал бы Олег. Да не в воображении суть, мил человек Олеженька, воображения у Димки хоть отбавляй. А суть в том, что разные они люди - партизан и ученый. Фамилия у них одна; верно. И биографии сходятся. Даже отпечатки пальцев совпадут - линия в линию. Так что же, возраст мешает, пресловутые тридцать лет? Мешает возраст, спору нет. Но главное - и Димка был твердо в том уверен - характеры у них неодинаковые. Партизан Старков казался мягче, спокойнее, не виделась в нем нервная ожесточенность Старкова-физика, сильного человека, фанатика найденной им идеи.
Сейчас Димка ощущал некое превосходство над комиссаром, которое ни на миг не появлялось в отношениях с профессором. Профессор для Димки был богом, добрым и всемогущим богом из древнегреческой мифологии, где, как известно, боги прекрасно уживались с простыми смертными, делали подчас одно дело, но все же оставались богами - малопонятными и прекрасными. Димка ничуть не стеснялся своего преклонения перед профессором, даже гордился этим чувством, выставлял его напоказ. А комиссар был ровней ему - никакой не бог. Димка удивлялся, за что партизаны выбрали комиссаром Старкова. Не Торопова, например, который и постарше был, и опытнее, а именно Старкова - в его щенячьи девятнадцать лет.
Удивляться-то Димка удивлялся, но предполагать мог: за характер и выбрали. Как раз за тот самый старковский характер, которого не мог пока углядеть в комиссаре Димка. И сила, и фанатизм в добром смысле слова, и ожесточенность, и воля, и решительность - все, вероятно, было у комиссара. Просто качества эти проявлялись в деле. В том деле, каким занимался Старков, какому был предан до конца.
Димка знал физика. А перед ним в полутемной землянке сидел партизан, боец, которого Димка впервые видел. И с делом его знаком не был. Но никакой мистики не существует, Димка, и партизан и ученый - один и тот же человек, пусть сей факт и не укладывается в твоем сознании. А ты бы смог представить комиссаром твоего Старкова? Димка усмехнулся: да он и так комиссар, чье слово - закон для студента. То-то и оно...
Но неразумные чувства противились строгой и точной логике. Димка аккуратно зачищал ножом контакты у лампы, поглядывал на Старкова, видел все того же парня, ровесника, которого и борода не спасала, и завидовал ему смертельно. "Ты ужасно легкомысленный", - говорила Димке мама. "Трепло ты великое", - осуждал его Раф, беззлобно, впрочем, осуждал, не без симпатии. А сам Старков подводил итог: "Быть бы тебе великим ученым, если бы не твоя несобранность".
Все они были собранные, серьезные, деловые. А Димка - нет. И он завидовал сейчас мальчишке Старкову, потому что все-таки тот стал комиссаром, проявив все вышеперечисленные распрекрасные качества, которые Димка в нем не желал признавать.
- Ну, вот и все. - Димка привинтил крышку, повернул тумблер. Рация запищала, пошел грозовой фон. - Работает.
- Спасибо, - сказал Старков, протянул руку.
Пожатие было сильным, Димка поморщился, украдкой потер ладонь.
- Я пойду?
- Валяй. - Старков уже не смотрел на него, уселся перед рацией, прижал к уху эбонитовую чашку наушника, крутил ручку настройки.
Димка стал лишним. Ну что ж, он мальчик воспитанный, мешать не станет. Поднялся по земляным ступенькам, вдохнул холодный воздух, сощурился.
"Дождик-дождик, перестань, - закрутилась в голове детская считалочка, - мы поедем... Куда? Далеко не уедешь: вон Севка с автоматом сидит. А что, если остаться?.."
А что, если остаться здесь, со Старковым, пройти с ним до конца войны, до Победы, поступить на физфак в МГУ, разработать вместе теорию обратного времени? Дурацкая мысль, подумал Димка. Как останешься, когда в Москве - привычная жизнь, мама, девчонки, диплом на носу. И главное, через полсуток Старков из будущего вырубит поле, и Старков из прошлого канет в прошлое. Без Димки. Вздор, вздор, будь реалистом, Дмитрий, не распускай слюни.
Он медленно пошел к землянке Макарыча. Сам Макарыч азартно резался в дурака с Олегом, с размаху шлепал на расстеленную прямо на земле плащ-палатку засаленные рваные картишки. Олег курил "козью ножку" - как свернуть сумел? - явно выигрывал. Севка с любопытством наблюдал за игрой. Рафа не было: видно, в землянку залез. Димка подошел, сел тихонечко на бревно. Он уже не ощущал того пьянящего азарта, с которым начал путешествие во времени. Неизвестно почему пришла тоска - холодная и тусклая, как этот день.
- А где все? - спросил он у Севки.
- Кто?
- Ну партизаны.
Севка смотрел на него с подозрением, недружелюбно.
- Где надо, там и располагаются, - мрачно сказал он.
- Дурак ты. Севка, - в сердцах ругнулся Димка. - С бдительностью перебарщиваешь. Кому я доносить пойду?
- Кто тебя знает? - хитренько улыбаясь, протянул Севка. - А за дурака можно и схлопотать.
- От тебя, что ли?
- А чем я плох? - Севка встал.
Димка тоже вскочил, но Олег, не глядя, поймал его за руку, потянул на место.
- Сядь, - приказал он, именно приказал, бросил карты на брезент. - И ты уймись, - это уже Севке. - Сейчас только драки не хватало. Своих бить будем?
- Знать бы, что своих, - буркнул Севка, однако сел, поставил автомат между ног, оперся подбородком о дуло.
- Придет время - убедишься.
Олег явно надеялся на то, что время это придет и что докажет он глупому Севке всю бессмысленность его подозрений. А впрочем, плевать ему было на Севку и на подозрения его плевать. Он просто ждал боя. Боя, ради которого он пошел сюда.
И дождался.



далее: 5 >>
назад: 3 <<

Сергей Абрамов. Время его учеников
   1
   2
   3
   4
   5
   6
   7
   8
   9
   10


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация